К середине 1970-х мы проживали впятером в одной комнате трехкомнатной коммунальной квартиры. Так называемое «уплотнение» тогда было обычным делом. Но когда выяснилось, что скоро родится шестой член семьи – моя сестра, появились шансы на расширение жилья.
На наше счастье, другая коммуналка, двухкомнатная, в доме через два квартала, готовилась к расселению. И мои старшие напряглись, чтобы она досталась нашей семье.
«Нужно похлопотать» – говорила бабушка. В результате этих хлопот мы переехали через Московский проспект и поселились под не очень надежной крышей довоенного четырехэтажного дома.
Планировка была весьма оригинальная. Например, если в одной комнате было одно окно, то в другой их было аж три. Причем окна выходили на три стороны света – север, юг и запад. Прежним жильцам это показалось многовато, и они заложили северное окно кирпичами. А западное переделали в дверь, за которой был сооружен не очень ровный балкон.
Специальная комиссия пришла ознакомиться с «новой» квартирой, а заодно убедиться, что мы достойны этой радости. То, что увидели строгие общественные представители, привело их в оторопь. Квартира в доме, построенном в 1930-е годы, была, мягко говоря, запущенной. Ремонта там, кажется, не было никогда: закопченная кухня, паутина по углам, вода из раковины стекает в ведро.
Поэтому, конечно, переселение началось с ремонта. Всем миром ремонтировали, красили-белили. Помогли мои дядья: дядя Юра – как электрик, дядя Володя – как штукатур. На декретные деньги мама купила кухонный гарнитур.
Пятилетний я путался под ногами и пытался участвовать в ремонте. Когда в одной из комнат осталось покрасить полы, мне дали банку краски и кисть. «Ого! Какой простор!» – подумал я. И принялся за работу. За десять минут ярко-коричневой краской я изобразил на полу танк, идущий в атаку. Танк был почти в натуральную величину – от стены до стены.
– Ну как? – спросил я взрослых гордо.
– Прелестно! – сказали взрослые. – Теперь нам как-то нужно докрасить остальные места, прыгая между танковыми колесами и пятиконечной звездой на башне. Спасибо тебе большое!
И неоцененный художник отправился гулять во двор.
Дворов было несколько. Между Первой и Второй Южными улицами двумя концентрическими квадратами стояли (и пока еще стоят) девять многоподъездных домов. Половина из них назывались немецкими, потому что их в конце 1940-х строили пленные немцы. Это были красивые дома – эффектно оформленные «сталинки» с большими арками, эркерами, орнаментами, зубцами на крышах и другими декоративными деталями.
В центре квартала был так называемый «Большой» двор, размером почти с настоящее футбольное поле. И огромная площадка этого двора была, конечно, снабжена футбольными воротами. По периметру двора росли огромные раскидистые сосны. Под соснами кое-где были лавочки.
Вокруг, по углам, было еще несколько дворов: «Немецкий», «Армянский», «Хулиганский».
Последнее название, возможно, было еще менее официальным, чем два других. Но оно бытовало в нашей малышовской среде. Туда ходить было особенно страшно. Там жил ужасный Рачик, который, как сказали мне шепотом мои новые приятели, убил своих родителей.
Этого Рачика я видел не раз. Но он не был похож на разбойника. Рассеянный взгляд, подтекающие слюни и косолапая неустойчивая походка говорили о психическом расстройстве. Одетый в грязноватый пиджак, небритый Рачик всегда куда-то деловито спешил.
Эта сложная система дворов сейчас здорово усложняет вызов такси, а тогда способствовала многочисленным детским играм: ловиткам, пряткам, войнушкам. Было, где затаиться, чтобы через пять минут вылететь с криком «Стук-палочки!». Было, где носиться «как угорелым».
Машин не боялись. Личных автомобилей тогда было очень мало. Больше было грузовых. Сосед дядя Коля ставил у нас под окнами самосвал ЗИЛ-130, кабина которого была знаменитого «адриатического» (голубого) цвета и с белой «мордой».
А порой приезжал на обед мой отец, работавший водителем в нефтяном тресте. Как правило, он водил грузовик ГАЗ-51 и я любил забираться в кабину, чтобы «порулить», побибикать или понажимать стартер – тогда машина взревывала.
Во всем подъезде личная машина – темно-синие «Жигули» – была только у наших соседей по четвертому этажу: тетя Гюля работала в «Интуристе», семья считалась состоятельной.
На втором этаже жили Маяцкие. У них была собачка Боня, которая всегда отдыхала в подъезде у дверей и любила звонко погавкать на незнакомцев. Я ее сперва очень боялся, но постепенно мы друг к другу привыкли.
А на первом этаже жил мой ровесник Вовка. Именно Вовке я отправил свое первое в жизни письмо. Адрес-то у него был такой же, как у меня, только номер квартиры отличался. Писать особо было нечего, виделись мы почти каждый день, но ведь интересно же попробовать!
«Напишу-ка я Вовке, что у меня есть новый пластмассовый пистолет и пора снова устроить веселую войнушку – вместе с Андреем, Яшаром, Иманом, Стасиком и другими дворовыми ребятами!..»
Мне было 7 лет и к длинным сложносочиненным предложениям, а равно и к эпистолярному этикету, я еще не приучился. Поэтому, без всяких приветствий написал квадратными буквами: «Скоро будет война!» Запечатал и бросил в ближайший почтовый ящик.
И письмо дошло. Его получила вовкина бабушка. И прочитав мое мрачное предсказание, чуть не хлопнулась в обморок.
Сам я тогда письма не получал. Но время от времени обнаруживал в почтовом ящике листочки с «Письмом счастья». Письма рассказывали немудреную притчу и настаивали, чтоб по получении я переписал бы их тридцать три раза и распространил повсюду. И тогда мне будет счастье. А в противном случае умрут все близкие. Но мне было лень заниматься такими глупостями.
…Между большими домами, фактически под нашими окнами, находился еще один дом – старый одноэтажный барак, где жило несколько семей. Там проживали две мои новые подружки – Танька и Аленка. Я как-то раз зашел к ним в гости. От центрального входа барака шел длинный широкий коридор – коммунальная классика. Многочисленные двери по обеим сторонам вели в отдельные комнаты. Кухня была общей, туалет был общим. Зато у некоторых жильцов были собственные малюсенькие палисаднички. У тети Тамары, которая позже стала заходить к нам позвонить по телефону, в садике росло красивое вишневое дерево. Дотянуться до ягод было трудно, да и кислые они были.
Барак цел и сейчас. Хотя и с новыми жильцами.
Дальше, меж домами, шли утратившие первоначальный вид другие бараки и частные одноэтажки-самостройки. А еще соседи, скинувшись, построили «дом торжеств» – для свадеб и поминок. Такие сооружения тогда создавались во многих дворах. Когда не было особых мероприятий, там играли в нарды и домино. Спустя десятилетия я зашел в этот старый «дом торжеств» – проголосовать. Там к парламентским выборам разместили избирательный участок. Все также гудели печки-буржуйки, только плакаты на стенах поменялись…
В нашей малышовой компании я, вероятно, был заводилой. Припоминаю, как взял коробку из-под печенья и соорудил компактный кукольный театр. Представление давал в собственном подъезде. Спектакль закончился, когда сосед-старшеклассник Интигам выглянул из дверей и хмуро велел всем не шуметь и расходиться.
Тогда я затеял дворовую олимпиаду. Единственным видом спорта был почему-то бег. Андрей стащил у деда темную краску, и мы сделали главное, что полагается всякой олимпиаде: намалевали на асфальте линию и написали большими буквами: «Старт». Финиш находился за углом, но дистанция проходила вокруг двух домов.
«На старт! Внимание! Марш!» и полдюжины мальчишек и девчонок резво побежали вдоль домов. Я же вышел в проулок и финишировал, когда соперников еще и на горизонте не было. Доверчивые зрители мне восторженно аплодировали, но я понял, что победа, достигнутая нечестным путем, вообще не приносит радости.
Вскорости у меня появился велосипед «Школьник», и я смог участвовать в дворовых заездах. Однажды мы катались большой компанией. Сперва ехал я, следом Вовка на двухколесном «Зайчике», а за ним ехали старшие ребята на больших великах вроде «Туриста».
Я оторвался от пелетона, пролетел арку под немецким домом и хотел круто повернуть, но не удержался и свалился. Все бы ничего, да только верный друг Вовка, несшийся за мной по пятам, не успел затормозить и буквально проехал по моей голове.
У «Зайчика» колеса были широкие и мягкие. Ранение-ссадину я получил от асфальта. Мне было совсем не больно, но Вовка страшно испугался, проводил меня домой, все спрашивал, как я себя чувствую. Дома мне рану промыли и залили зеленкой, голову забинтовали. Так, забинтованный, я и пошел через неделю в первый класс. А мой «Школьник» кому-то отдали – от греха. С тех пор у меня велосипеда и не было.
На фото: Я, Вовка Ткаченко и наши велосипеды. Лето 1978 года, Монтино.