Лев Додин уже ставил «Чайку» Чехова четверть века назад. Теперь его новая «Чайка» заставляет спорить и получает театральные призы.
В первой постановке, по словам Додина, были сохранены все чеховские запятые. Там было немало движения. Даже Нина Заречная впервые появляется на сцене, въезжая на велосипеде.
Теперь по сцене ездить на велосипеде невозможно. Вся сцена – озеро. И оно уже не фон для спектакля Кости Треплева, а само становится площадкой. На озере семь лодок, а в лодках семь действующих лиц, оставшихся в спектакле после сокращения и переделки пьесы.
Эти семь лодок стали самым заметным образом «Чайки», которую петербургский Малый драматический театр – Театр Европы привез в Баку на фестиваль. Придумал эту необычную сцену Александр Боровский, сам по себе выдающийся художник и, между прочим, сын великого Давида Боровского.
Лодки покачиваются на воде, слышно, как она громко плещется о борта. Вокруг будто бы простор, воздух, свобода. Но ни одна лодка никуда не плывет. Мало того, каждой из них отведено свое место, а человеку внутри приходится следить за каждым движением, чтобы не потерять равновесие. Зато любое движение очень заметно. Если надо перейти из одной лодки в другую, это уже маленькое происшествие. После генерального прогона я спросил Нину Заречную (вернее Анну Завтур, вышедшую из театра покурить), не случалось ли кому-нибудь споткнуться на такой сложной площадке. Выяснилось, что ей самой и случалось.
Да, можно понять тех, кому эта мизансцена целого действия на лодках показалась чересчур статичной. Некоторые бакинские театралы, с которыми я разговаривал, даже скептически отметили, что исполнители будто стоят и читают текст. Иногда так оно и выглядит. Однако лодки придают вес каждому шагу, повороту, попытке приблизиться к другому человеку. Герои бесконечно выясняют отношения, строят планы, мучаются, а с места не сдвигаются. В буквальном смысле. Да и в переносном явно тоже.
Во второй части все меняется. Спектакль сдвинулся на берег. Лодки перевернуты, меж них ходить можно без опаски. Комфорт усилился до такой степени, что Тригорин в начале действия улегся спать на одном из днищ, прикрыв лицо шляпой. За другими лодками случится любовь Треплева и Маши. Да, Чехов такой сцены не написал. Но Лев Додин пошел навстречу молодым людям.
Свою работу Додин определяет как «сочинение для сцены по мотивам» чеховской пьесы. Это точное определение. Он сократил число персонажей, перераспределил реплики, убрал немалую часть разговоров и добавил тексты, которых в «Чайке» нет. Даже известие о самоубийстве Треплева, которое у Чехова сообщает доктор Дорн, здесь произносит Маша. Она же сообщает о взорвавшейся склянке эфира. И никого не волнует, что связывает Машу с медицинским препаратом.
Чехов написал четыре действия, разделив третье и четвертое двумя годами. У Додина первые три уложились в первую часть спектакля, последнее стало второй. Пропорция изменилась радикально, но смотрится естественно. Но знакомство с пьесой Чехова, конечно, лучше начинать с более традиционной постановки.
13 персонажей чеховской «Чайки» у Додина превратились в семь. Но и эти семеро на сцене, по моему ощущению, довольно быстро превращаются в четверых. Две пары: Аркадина и Тригорин, Треплев и Нина. Маша, Медведенко, Сорин нужны, у каждого есть свои минуты, однако они почти не запоминаются. Додин не столько сокращает Чехова, сколько выбирает в нем то, что сейчас ему интереснее всего.
Он начинает спектакль пьесу без церемоний. Знаменитая начальная реплика «Отчего вы всегда ходите в черном?» сдвинута куда-то вглубь. И первыми звучат слова Нины из пьесы Треплева: «Люди, львы, орлы и куропатки…» Нас сразу вводят в театр внутри театра. И этим объявляют главную тему вечера: «Искусство и люди искусства». И не зря костюмы артистов без вычурной старомодности. Они нейтральны, что подчеркивает: времена меняются, а некоторые темы остаются прежними. И тема искусства среди них.
Аркадина – знаменитая актриса. Тригорин – известный писатель. Треплев пытается найти собственный путь в литературе, Нина мечтает о сцене.
Треплев Евгения Зайфрида – резкий, порывистый, нервный парень. Именно парень, а не молодой мужчина. Он спорит, требует, доказывает, что чего-то стоит, обижается на мать, на ее знаменитого спутника, на весь мир. И без конца говорит о литературе. Тригорин Игоря Черневича ведет себя иначе: он работает.
У него почти всегда в руках блокнот. Он слушает чужие разговоры, записывает фразы, порой декламирует их вслух. Люди рядом живут, страдают, ссорятся, а он просто собирает материал. Он реально занят писательским делом, даже на отдыхе.
А вот Треплев больше тр… рассуждает. Да, по пьесе мы знаем, что Константин Гаврилыч публикуется и пользуется некоторым успехом. Но режиссер подчеркивает не разницу в талантах, а разницу в отношении к труду. Один так много сил тратит на разговоры о своем месте в искусстве, что самого труда почти не видно. Другой не расстается с блокнотом.
Тригорин Черневича не красавец-любовник, не обаятельный герой романа. Он заметно старше Аркадиной, сдержан, иногда кажется отстраненным. Я слышал недоумение бакинских дам: как можно в такого влюбиться? Но ведь человек привлекает не только лицом и осанкой. Есть еще ум, талант, способность видеть и слышать то, мимо чего другие проходят. И Черневич показывает это без нажима.
Любопытно, что Тригорин временами повторяет не только случайные фразы, но и целые куски разговоров, в том числе ближе к финалу. И порой кажется, что все происходящее на сцене – часть его будущей (а может, и настоящей) пьесы.
Елизавета Боярская в роли Аркадиной меня, признаюсь, удивила. Я представлял ее актерские возможности скромнее. Здесь же перед нами сильная, точная работа. И прежде всего совершенно непривычная Аркадина. Не солидная, вальяжная примадонна, а красивая, изящная, почти хрупкая женщина. А ведь Боярская ровесница своей героини, которой у Чехова немного за сорок. Просто за прошедшее столетие сам облик сорокалетней женщины заметно изменился.
Аркадина-Боярская любит Тригорина. Не изображает любовь для публики, не только цепляется за известного мужчину, а действительно любит. Конечно, Аркадина актриса, она умеет правильно подать и горе, и нежность, и обиду. Но Боярская нигде не сводит ее к дешевому театральному притворству. Поэтому и пара получается непривычной: эмоциональная, еще молодая Аркадина и немолодой, немногословный Тригорин, чьи чувства далеко не так очевидны.
Анна Завтур играет Нину Заречную сдержаннее, чем можно было ожидать от юной мечтательницы. У нее временами неожиданно низкий голос, хотя голосовые краски она меняет свободно. Возможно, мне недоставало некоторой девичьей беспечности. Особенно рядом с Боярской. На вид они скорее старшая и младшая сестры, хотя между ними целое поколение. А ведь Нина только рвется на вершину, где Аркадина уже давно освоилась.
И все же самый колючий персонаж здесь – Треплев. Даже в сцене перевязки, когда он обращается к матери за помощью, он ухитряется ее задеть:
«Мама, перемени мне повязку. Ты ЭТО хорошо делаешь».
Смысловое ударение на слове «это» превращает обычную просьбу в маленькую издевку. Он ищет материнской заботы и тут же наказывает мать за то, что нуждается в ней. Зайфрид проводит эту сцену замечательно.
Но вот что странно: в финале мне было Треплева совсем не жалко. Потому что он так поглощен собой, что изрядно раздражает. Конечно, он много страдает, но чужие страдания замечает плохо.
На спектаклях по комедиям Чехова я раньше почти никогда не смеялся. Но додинская «Чайка» дала не один повод. Были реально смешные моменты («Остановитесь! Остановитесь!.. в гостинице «Славянский базар»). Позабавила и Аркадина, которая вдруг заговорила о Вершинине, о его дочерях, о любви к нему. Простите, но Вершинин ведь из «Трех сестер»! Да, в додинской постановке Лиза Боярская действительно играла и Машу Прозорову, а Игорь Черневич – Вершинина. Но не смешала же она страницы ролей!
После спектакля я, тоном великосветского сплетника, спросил петербургского театроведа Анастасию Ким, не было ли у Аркадиной чего-нибудь с Вершининым. Или это монолог Аркадиной-актрисы? Анастасия улыбнулась: конечно, монолог. Наверно. Хотя от Аркадиной можно ожидать всякого, а от Додина тем более. В его чеховской вселенной, думаю, возможно и не такое.
При всех потерях, неизбежных в такой радикальной переделке, спектакль меня убедил. Не во всем, не каждую минуту. Но убедил. Потому что Додин не выдает сокращенный текст за всего Чехова.
Он выбирает одну тему – жизнь людей искусства – и разбирается с ней обстоятельно, с явным удовольствием, которое передается зрителю. Пусть и не всякому.
Октябрь 2026