В QGallery открылась персональная выставка известного азербайджанского художника Анара Ёлчиева «Milli». Для посетителей она стала открытием новых граней таланта живописца, а для нас – поводом для разговора об искусстве.
– Анар, сколько лет прошло с предыдущей выставки?
– Почти два года. Это была выставка пейзажей «Опять про море», а раньше – «На дальних берегах» и так далее. Включая выставку «И так далее»…
– И теперь с дальних берегов Анар Ёлчиев вернулся к отечественной тематике.
– Да, у меня накопилось много национальных натюрмортов. Я серьезно увлекся национальной тематикой. Возможно, это возрастное (улыбается), но мне стали нравиться ковры. Они перешли из разряда деталей бабушкиного интерьера в объекты с интереснейшими структурами и смыслами. Особенно старые ковры: понимание того, сколько в них вложено труда, какие потрясающие цветовые решения они до нас доносят, не может не вызывать восторг. Еще заинтересовался келагаи, немало делал работ с национальным оружием.
– Это все работы маслом на холстах?
– Да, я не могу акрилом писать – пластмасса и есть пластмасса. Акрил не прозрачен! А самое главное достоинство масла – прозрачность. Солнечный луч проходит сквозь несколько слоев краски, достигает грунтовки (она поэтому обычно белая), отражается и попадает нам в глаз. И мы видим все эти преломления.
– Я всегда думал, что масляные краски – густые, непрозрачные…
– Это при пастозной живописи, которая сейчас принята. А я пишу по классике, по старинке, с выдерживанием всех параметров. И поэтому, кстати, мои холсты можно сворачивать – краска не трескается. Сейчас, к сожалению, многие пишут маслом словно акрилом, не используя технические возможности масляной живописи. А зачем?
– Как бы ты назвал свой стиль?
– Один мой хороший товарищ-скульптор как-то сказал: «Ты стараешься азербайджанскую национальную тематику поженить с классическим европейским искусством». У нас ведь классики как таковой не было. Те, кого мы сейчас называем классиками, это самое старое – соцреализм, затем – импрессионизм. После появился Таир Теймурович Салахов со своей суровой живописью, которой многие пытались подражать, но получалось плохо. Параллельно был андеграунд, но это была другая история. А в 1990-е многие художники ушли в бизнес, пытаясь как-то выжить.
– Чем же была Абшеронская школа?
– Это, пожалуй, уже был экспрессионизм.
– Выходит, что мы быстро проходили всю историю живописи.
– Да, словно нагоняли то, чего у нас пока не было.
– Выставка «Milli» это подведение неких итогов. А чем нынешний Анар Ёлчиев отличается от Анара 10-летней?
– Опытом и техникой. Для меня слово «искусство» происходит от понятия «искусно сделанное». НЕискусно сделанное – это творчество. Оно тоже имеет право быть. Я вам сейчас дам кисть и холст, вы выплесните на него свои эмоции, может, даже неплохо получится. Но чтобы получилось искусно, нужно учиться двадцать лет. Нужно мас-тер-ство.
– Мастерство пришло за эти годы?
– Не-ет. Пожалуй, только через 20 лет я стану настоящим художником. Сейчас я лишь продолжаю учиться и набираться опыта.
– А зритель на выставках меняется со временем?
– Для меня есть несколько категорий зрителей. Первый – это человек с улицы. Он меня не знает, он зашел, ему понравилось и он даже купил. Вторая категория – завсегдатаи выставок и галерей, которых сегодня стало много. Этот зритель любит то, что он понимает. Учитывая отсутствие классического образования и серьезной насмотренности, они часто выбирают просто модное, то, что подойдет им под интерьер. «А вы можете нарисовать такое же, но красное?» Третья категория – профессиональные художники, самые дотошные критики, которые видят все твои ошибки. И четвертая категория – несколько художником и коллекционеров, мнение которых для меня действительно важно. Благодаря им я понимаю, правильно ли я двигаюсь и двигаюсь ли вообще.
И в каждой группе есть изменения. Минимальные – в референтной группе и среди художников. А вот остальные любители здорово помолодели, просто любителей живописи стало больше. И я очень надеюсь, что эта представители этой массовой категории, с возрастом, накопив опыт, перейдут в следующую, высшую группу.
– Может ли художник сегодня быть честным и при этом коммерчески успешным или рынок диктует компромиссы?
– Компромиссы, как правило, неизбежны. Микеланджело пошел на огромный компромисс, перестав рубить мрамор. Его заставили «красить стенки» и он создал Сикстинскую капеллу.
– А ты?
– Сразу после Микеланджело говорить обо мне – это очень неправильно (улыбается). Да, пожалуй. Даже, возможно, само направление моей «Milli» – это в некоторой степени компромисс, чтобы быть ближе к зрителю, чтобы говорить с ним при помощи понятных ему образов. Я бы мог и другими способами донести те же мысли: что умная и образованная женщина – хозяйка мира, что мужчина одну руку должен держать на книге, а другую на оружии… Я мог бы донести это через библейские образы или через какие-то квадраты современного искусства. Но я выбрал живопись через национальный дух, чтобы быть более понятным. Я конечно, ориентируюсь на конъюнктуру, но не очень. Я в этом отношении наглый. Могу писать картину 3х3, понимая, что ее никто не купит. Помню, как много лет назад в Амстердаме я купил печатный станок для печати офортов. Он весил 62 килограмма. Как же проклинал меня мой друг, с которым мы тащили этот станок в отель! «Кто в Баку знает, что такое офорты!» – возмущался он. Но прошло время и моих офортов появились поклонники. И друг признал, что я был прав.
– Что не попало в экспозицию «Milli»?
– У меня есть несколько серий, которые продолжаются многие годы. Например, библейская серия с трех-, четырехметровыми работами. Думаю, когда наберется хотя бы тридцать полотен достойной силы, тогда я сделаю библейскую выставку. (улыбается) Правда, я не знаю, что после с ней делать. Я ведь ориентировался на большие библейские работы Рембрандта, Рубенса. Нужно ли кому-то сейчас такое? Разве что скатаю в рулоны и за свой счет отправлю по адресу «Ватикан. Папе», с припиской «Отправьте куда-нибудь в маленькую латиноамериканскую церковь, может, там пригодится».
– Как ты относишься к современному искусству?
– Нынешние художники очень мало работают на холсте, оставляя больше «внутри». Могут про полупустой холст два часа рассказывать «Что я имел в виду». А классический (не по времени, а по стилю) художник что имел ввиду, то и нарисовал. И добавить нечего. Вот и разница. Работа классического художника – это законченное высказывание. А работа в стиле contemporary art – в лучшем случае повод для диалога: кто что понял.
– По-твоему, современное искусство это эволюция, это новый уровень или удобное оправдание слабой техники?
– Да, это удобное оправдание слабой техники и нежелание тратить двадцать лет на обучение настоящему мастерству.
– У тебя есть определение смысла искусства?
–Недавно я смотрел интервью известного российского искусствоведа, бывшего директора Пушкинского музея Елизаветы Лихачевой. В нем Елизавета Станиславовна сошлась с интервьюером на мысли, что у искусства нет цели. Я с этим не согласен. Я думаю, что все искусство, которое создает человек, – живопись, музыка, литература – все оно служит главной цели – сделать людей лучше. Если то, что я создаю, сделает моих зрителей хоть чуть-чуть лучше, заставит их о чем-то задуматься, почувствовать что-то, заставит их хотя бы получить удовольствие от сочетания цветов, значит все не зря. У меня дома очень много картин и, когда я иду из комнаты в комнату, я порой могу остановиться у того или иного полотна, чтобы получить кайф от того или иного фрагмента. А иначе зачем бы я их покупал?
– К какому уровню мастерства стремится Анар Ёлчиев?
– Изобразительное искусство еще можно разделить на «прекрасную» живопись, своеобразное искусство ради искусства, где тебе в радость просто цветовые пятна, и на «литературную» живопись, на живопись тематическую, сюжетную. Это работы со смыслом. Я пишу и то, и это. Но меня больше привлекают тематические работы. И моя мечта – достичь до того уровня мастерства, когда я смогу писать большие исторические полотна. Пока у меня завершена эпоха натюрмортов, буду делать упор на портреты.
Апрель 2026 года
