Беззаботность дошкольного детства прерывалась и другими неприятностями. Среди них были кусочки лука или капусты в процеженном супе, неудобная и тяжелая цигейковая шуба в снежную погоду, необходимость ложиться спать, когда в телепрограмме кинокомедия, вредная соседская собака, чувствовавшая мой страх, и прочие досадные мелочи.
А еще время от времени было нужно идти со взрослыми по важным, но противным делам.
Не знаю, как вы, но я в детстве не любил ходить с мамой по магазинам одежды, где приходилось что-то примерять, примерять, примерять. А мама крутит меня, разглядывая, что-то одергивает, что-то поправляет. И это при том, что в игрушечном отделе универмага мы задержались всего на минуту.
А ведь были еще и очереди. В полной мере ад покупательских сражений я вкусил в универмагах Москвы. За единственной курткой там надо было отстоять аж три очереди: сперва минут двадцать ждали, чтоб в отделе нам выдали товарный чек, с этим чеком выстаивали очередь в кассу, и уже с кассовым чеком возвращались в отдел и стояли в очереди за получением самого товара. Нудно, скучно, утомительно.
Фотоателье
Фотографироваться меня водили, к счастью, значительно реже. У нас на улице Ага Нейматулла, на полпути к скверу, было ателье. Тихая студия располагалась в подвале, туда мы спускались по неровным ступенькам, попадая в маленький безоконный предбанник, где висели портреты красивых, но не очень естественных людей. Тут же были старые кресла. А на кривоногом письменном столе под стеклом лежали образцы фотографий на разные документы: 3х4, 6х9, с уголком и без. Уголок – это белый полукруг в правом нижнем углу снимка, который оставлялся для круглого штампа в документе.
Если фотограф не был занят с другим клиентом, он приглашал нас в саму студию, которая виделась мне совершенно таинственным, а потому чуть страшноватым местом. Она была очень мрачной, светился лишь пятачок перед камерой. Вокруг были какие-то темные гардины, пыльные щиты… Где у этой студии были стены – непонятно. Пространство вне обычных представлений о помещении.
Перед съемкой полагалось причесаться. Для этого у фотографа на полочке лежали видавшие виды (а возможно, и разных насекомых) расчески. Мы, разумеется, приходили со своей. Последние штрихи в образ вносились, когда ребенок уже сидел на высоком табурете. «Не шевелись, смотри сюда, сейчас вылетит…» Правда, усталый и вечно грустный фотограф про птичек не рассуждал. Он, вздыхая, поправлял свет, двигал свою тяжелую деревянную камеру на скрипучих колесах, а затем прятался под темное покрывало. Щелк. И портрет почти готов. «Зайдете послезавтра, вот талончик».
Парикмахерская
В детстве у меня была густая шевелюра, и ее нужно было время от времени стричь. И тогда отец вел меня в ближайшую парикмахерскую. В женском отделении виднелись тетки в бигуди и в массивных колпаках-сушуарах, а в мужском велись серьезные разговоры о погоде и «Жигулях». Причем в разговорах активно участвовали и парикмахеры, и их клиенты в креслах, и те, кто ждал своей очереди, и, наверно, даже те, кто случайно проходил мимо.
Когда наступал мой черед становиться красивым, суровый парикмахер стряхивал следы предыдущего клиента с эмалированного кресла, обитого кожзамом, и доставал откуда-то из-за облупленного трюмо потертую доску, которую водружал на подлокотники. Меня усаживали на эту импровизированную скамейку, и мастер туго заправлял мне за ворот простыню-слюнявчик, полностью прикрывая мое туловище. Лишь сандалики торчали из-под.
Я замирал, чтобы, не дай бог, не помешать работе специалиста. И конечно, как только я оказывался капитально укутан, у меня повсюду начинало чесаться. Но шевелиться было неприлично.
А мастер тем временем творил чудеса, быстро щелкая длинными ножницами, сменяя ножницы машинкой и вновь возвращаясь к ножницам. И так несколько раз. Когда основная часть действа заканчивалась, простыню выдергивали. И парикмахер принимался меня отряхивать. Шею он обметал сухим помазком. В завершение ритуала юного клиента при помощи резиновой груши, соединенной шлангом с флаконом обрызгивали одеколоном «Шипр», «Русский лес» или «Саша». И я наконец-то соскальзывал с доски, чтобы побыстрей уйти из этого неуютного места.
Но не сама стрижка напрягала. Больше раздражали реплики приятелей со двора: «Ага! Постригся? Ха-ха. Посмотрите, он постригся».
Поликлиника
Поход в детскую поликлинику был еще неприятнее. Она тогда располагалась возле станции метро «Нариманов» на первом этаже жилого дома Метростроя. Окна поликлиники были снизу закрашены белой краской, значит, внутри творилось явно что-то нехорошее. Длинный и узкий коридор поликлиники извивался угловатой змеей и не имел конца-края. Везде на скамейках ожидали приема мамаши с ревущими младенцами, а на стенах висели плакаты, посвященные прививкам и различным страшным заболеваниям. Пахло медикаментами. За каждой дверью таилась опасность.
Надежды на то, что сегодня мой врач умер, быстро иссякали, и мы входили в кабинет. В стеклянном шкафу блестели какие-то склянки и подозрительные металлические инструменты. На покрытом клеенкой столике стояли странные весы с загнутыми краями. Как проходило обследование, помню слабо, но вскоре наступал самый неприятный момент, когда доктор хватал меня за указательный палец и больно тыкал в него ужасным лезвием. Я начинал истекать кровью. Ее коварный врач засасывал в трубочку. Спустя миллион часов мой страдающий палец зажимали ваткой и наказывали крепко держать. Полный печали я покидал поликлинику и забывал о своих мучениях, только если мы заходили в находившийся в том же здании книжный магазин №10.