История, как известно, любит большие жесты: даты, войны, реформы, съезды, торжественные портреты, монументы в мраморе и бронзе. Но еще в начале ХХ века Марсель Пруст показал, как много может рассказать о прошлом самая обыкновенная вещь: вкус размоченной в чае мадленки, запах, звук, случайное ощущение. Позже Юрий Лотман писал о культуре повседневного поведения, о вещах, жестах, одежде, привычках как о знаках своего времени. А французский писатель Жорж Перек призывал внимательнее вглядываться в то, что происходит с нами каждый день, – в самое обычное, привычное и потому почти незаметное. Он даже придумал неплохой термин – infra-ordinaire – «инфраобыденное», то есть то настолько привычное, что мы перестаем его замечать.
А в исторической науке ХХ века вообще возникло целое направление – история повседневности (немцы назвали его Alltagsgeschichte). Но, пожалуй, задолго до историков сам принцип такого взгляда прекрасно сформулировала литература. Вступление к толстовской повести «Два гусара» («В 1800-х годах, в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками…») вдохновило Леонида Парфенова на его знаменитый проект «Намедни», ставший телевизионно-книжной энциклопедией целого столетия.
Мне тоже всегда казалось, что время лучше всего сохраняется именно в деталях. Поэтому моя история – не о «советском времени» вообще, а о вполне конкретном Баку 1970-1980-х годов: с его дворами, коммунальными компромиссами, трамваями, графинами-петухами, коврами с чабанами, патрулирующими квартиру ежами и телевизорами, которые включали, обнимая.
Я сознательно цепляюсь за названия, марки, прозвища, интонации. За слова, которые сегодня уже требуют пояснений. За вещи, которые тогда были «для красоты» и «на потом». За дворовые реплики, которые звучали громче любого радио. Потому что именно из этого и складывается память о времени. Не из постановлений, а из того, как сушили белье, как ругались из-за веревок, как играли в лото «три копейки кон» и как по заданию пионерской организации мы карабкались на монтинские оливы.
Я не собираюсь ни оправдывать то время, ни судить его. Я не идеализирую тесноту, бедность или бытовые неудобства. Но не могу отрицать простую вещь: жизнь вокруг нас была очень густой. Соседи постоянно оказывались рядом – порой слишком близко. Мы слышали друг друга через стены и открытые окна, встречались во дворе, ссорились, мирились, обсуждали чужие новости. И, возможно, именно поэтому память так упорно возвращает нас не к лозунгам, а к историям, легендам, незамысловатым бытовым диалогам, к нашим школам, дворам и улицам.
Я писал эти записки не как историк и не как мемуарист в строгом смысле слова. Мне хотелось просто вспомнить, как все это выглядело, звучало, пахло, сколько стоило, как называлось и что мы обо всем этом думали. Обычная жизнь редко замечает, что однажды станет историей.
Если эта книга поможет кому-то вспомнить свой двор, свою комнату, свой первый телевизор, свой класс или голос из соседней квартиры – значит, она написана не зря. А если через много лет по этим страницам кто-то попытается понять, как мы тогда жили, – тем более.