В моем детстве всегда особым событием становились походы в гости к папиной двоюродной сестре – к моей тете Алле, ее мужу Амиру (его все называли Аликом), их дочерям Лейле (ее мы называли Леной) и Яне (ее мы называли Яной). Это были, пожалуй, наши единственные родственники, которые жили «в городе», что подразумевало «в центре города». Все остальные изначально обитали либо в поселке Монтина, либо еще дальше.
Поездка в гости к любимым троюродным сестрам начиналась с прогулки до метро «Нариманов». Уже на входе в нос бил чарующий запах метрополитена, который ни с чем нельзя было перепутать – вероятно, сочетание аромата шпалопропиточной жидкости, каких-то смазочных материалов и парфюма машинистов.
В аппарат для размена бросались 10-, 15- или 20-копеечные монеты и в металлический лоток с громким звоном высыпались пятаки. Полтинники и рубли полагалось разменивать в кассе за занавешенным окошком, но туда редко кто обращался.
Пятачок вставлялся в прорезь монетоприемника, красный овальный огонек на деревянном турникете гас и под ним вспыхивал такой же зеленый. И можно было проходить. Тех, кто по ошибке или злонамеренно пытался пройти бесплатно, ожидало нападение обычно открытых створок, резко перегораживавших дорогу безбилетнику, а то и бивших его по бедрам.
Станция «Нариманов» – трехпролетная, мелкого заложения, поэтому спуск на перрон совсем недолгий и пеший. Это одна из самых первых станций метро в Баку. Несмотря на то, что назвали ее в честь Наримана Нариманова – врача, писателя и политика, архитектор Микаил Усейнов оформил станцию красивыми колоннами, похожими на золотистые снопы пшеницы и отчасти на колонны древнеегипетского Карнакского храма. Наверху горели несколько сотен лампочек, погруженных в потолок. Над въездом в туннели висели стрелочные часы, позже появились электронные. Также там располагалось табло, указывающее, по какому маршруту пойдет ближайший поезд: «Баксовет» или «Низами». В обратном направлении были другие указатели: «Нефтчиляр» и «Депо».
Мы дожидались, когда длинная люминесцентная лампа загорится под надписью «Баксовет» и садились на поезд. Сиденья в вагонах были мягкие, пружинные. Стены – желтоватые, узорчатые. На стенах висели схемы Бакинского метрополитена имени (разумеется) В.И. Ленина и правила пользования этим транспортом. На дверях по-русски и по-азербайджански было написано «Не прислоняться», но народ все равно беспечно прислонялся. Также на двух языках объявлялись станции и звучали предупреждения: «Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция…».
Поездка была недолгой, и я быстро выучил, что после «Нариманова» идет «Гянджлик», «28 Апреля» (сейчас «28 Мая»), «26 Бакинских комиссаров» (сейчас «Сахиль») и «Баксовет» (сейчас «Ичери Шехер»).
«Баксовет» или «Бакы Совети» была конечной станцией и здесь юного меня ждало очередное техническое приключение – подъем на длинном-длинном эскалаторе. Держаться полагалось за резиновый поручень, который двигался быстрее ступенек. Мимо степенно проезжали высокомерные, коронованные светильники.
И вот мы на поверхности. Здесь, в центре города, совсем другая аура: старинные, какие-то более торжественные дома, высятся лохматые пальмы, за поворотом темнеет древняя крепостная стена.
Но мы ничем не любуемся, а снова ныряем вниз – в подземный переход. Затем начинается мучительное восхождение. Улица Буйнакского (сейчас Шейха Шамиля) до перекрестка с улицей Лермонтова поднимается сравнительно спокойно. А вот после крутизна серьезно вырастает. Бабушка вздыхает, и я вслед за ней. Еще выше улица вообще перерастает в лестницу, но к счастью, нам туда не требуется. Мы проходим мимо старой городской бани и поворачиваем налево. Это улица Мехти Гусейна (когда-то Кладбищенская, а после – Парковая). Дома здесь, как почти везде в центре, дореволюционные.
Трехэтажка, куда мы идем, была построена в 1902 году. Проход через сумрачную подворотню мне приходится терпеть, затаивая дыхание. Тут стоят мусорные баки, в которых не один день настаиваются терпкие отходы. Аромат киснущего мусора, казалось, пропитал даже стены. И такое было во многих дворах-колодцах старого Баку.
Далее идет тот самый двор, по его периметру – разные по облику двери. Самая маленькая и страшная – в общественный туалет.
Темная лестница ведет на второй этаж.
На втором этаже уже не мрачно, почти светло и нет удручающего запаха. Мы проходим по длинному деревянному балкону, вместе с высоким шушебендом обрамляющему двор. Стучимся в дверь с номером 20. За дверью светится уютный огонек.
И с балкона мы сразу попадаем на кухню. Часть кухни отгорожена и стала уборной. А вот ванной здесь нет. Баня же недалеко…
Как я догадывался еще в детстве, полуторакомнатная квартира моих родных была частью больших апартаментов какого-то дореволюционного богача. Свидетельством тому была роспись потолка большой комнаты. Такого я больше не видел ни в одной квартире. Там, словно в какой-нибудь католической капелле, были художественно изображены всякие удивительные фигуры, вроде пухлых ангелов, восхитительные цветы и орнаменты. Просто маленький музей на потолке! Судя по композиции, вторая часть рисунка была где-то за стеной.
Свет лился не только из окон и балконной двери, выходящих на улицу, не только из хрустальной люстры, но и из дополнительных выпуклых светильников. В комнате была и старинная изразцовая печь.
С кухней большая комната соединялась темной проходной. Там тоже была изразцовая печь, тахта, книжные шкафы…
Просторно не было, как, собственно говоря, и во всех квартирах, где я жил или гостил. Но гостеприимству это не мешало. И невзирая на кровати, буфет, шифоньер, пианино и другую мебель, было место и необязательным украшениям, вроде большой фигуры орла с распростертыми крыльями, почти как в фильме «Бронзовая птица».
Гостям тоже находилось место, причем почти неограниченное. Дополнительные стулья можно было одолжить у соседей. А если гостей все равно набиралось многовато, то проблема решалась простым советским способом: на два табурета укладывалась доска. Получалась скамейка.
Здесь мы праздновали дни рождения, отмечали Новый год… А в летнее время выходили погулять в близлежащий парк – напротив Кабинета Министров был только разбит замечательный и длинный сад, где деревьев пока было немного, зато было невиданное в городе диво – водопад. Поскольку неподалеку располагался Телетеатр, а чуть выше – Гостелерадио, то у этого искусственного каскада часто снимали музыкальные номера с танцовщицами в национальных нарядах.
Троюродные сестры были моими ровесницами (Лена на год старше), а потому все совместное детство мы провели в увлекательных играх. А поскольку братьев у меня не было, то в дошкольном возрасте мы, кажется, даже боролись. Кузины были крупнее, поэтому преимуществом я похвастаться не мог. Из одеял мы строили дома, из стульев – автобусы, играли в прятки, ловитки, жмурки…
Вершиной наших совместных забав стала организация вокального ансамбля «Белые ночи». Название придумал я, но почему именно такое – понятия не имею. Мы составили богатую программу, в которую входили романс «Ты цыганка Жэмене», песня «Орленок-орленок, взлети выше солнца», олимпийский марш «Старт дает Москва» (маршировали по кругу), немудреная гимнастика. Концерт обычно длился около 15 минут. За вход мы брали с родственников по 10 копеек.
Последний концерт мы дали на гастролях, когда с двумя бабушками поехали отдыхать в Краснодарский край, в станицу Бесскорбная. После было уже не солидно. Яна и я переходили в четвертый класс, а Лена вообще в пятый.