Переходя из класса в класс, мы добрались до неизбежной вершины. Изучаемые предметы стали серьезнее и, как правило, скучнее. Увлекательная физическая география сменилась сухой экономической, перечислявшей заводские и колхозные достижения социалистических стран. Вся история СССР, которую мы изучали в те годы, сосредоточилась на восторгах от военных и экономических побед Советского Союза. Физика и математика стали заметно сложнее. Неорганическая химия, которую я вроде бы понимал, сменилась мудреной органикой. Ковалентные связи не были придуманы химиком Коваленко, но это все, что я о них понял.
Добавилось унылое обществознание.
На информатике мы рисовали алгоритмические схемы, ни на шаг не приближаясь к реальным ЭВМ. Лишь раз наш класс отвезли в какой-то информационный центр на Московском проспекте. Там нам показали настоящие компьютеры – с выпуклыми экранами, на которых светились ярко-зеленые буквы.
Учебник астрономии Бориса Воронцова-Вельяминова продолжал меня зачаровывать, однако учительница физики Таисия Александровна не разделяла моих эмоций и астрономию отрабатывала спустя рукава.
Учебник английского уверял нас, что «At the call of the Party the Komsomol works enthusiastically to carry out the most difficult tasks» («По призыву партии комсомол с энтузиазмом выполняет самые трудные задания»). Спустя 10 лет, устроившись на работу в американскую газету, я понял, что эта фраза мне не пригодится.
Литература в 10-м классе была изрядно пропитана пафосом социалистического реализма. «Мать» и «Разгром» нам казались верхом тоскливости. «Молодая гвардия» и «Поднятая целина» были живее. В первом романе мне нравилась артистичная и веселая Любка Шевцова, а во втором – неугомонный дед Щукарь. Но с большей любовью наша Алла Михайловна рассказывала о Блоке, Есенине и Маяковском. Девчонки таяли от есенинской лирики, а меня заводили словотворчество и энергетика поэм «Хорошо» и «Владимир Ильич Ленин». Мы читали вслух даже поэму «Во весь голос», с подачи учительницы деликатно заменяя «Роясь в сегодняшнем окаменевшем говне» на «дерьме», а «блядь с хулиганом» – на «дрянь с хулиганом».
Труд в старших классах был заменен на «практику». По субботам мы стали ходить в Учебно-Производственный комбинат по соседству – УПК, где нас обучали основам профессий. Фуад стал токарем, Артур и Стасик – чертежниками, Ирана – медиком, Саня – программистом, многие девочки – обмотчицами. До сих пор не знаю, что это такое. Мы обзывали их «мотальщицами».
А я, Саша и Женя выбрали специальность электромонтажников. «Соберу себе телевизор!» – мечтал Сашка. Ага, сейчас! На уроках мы большей частью играли в «Виселицу» или монтировали так называемые вольтметровые ключи (учительница говорила «вольтиметровые») – для нужд высоковольтной промышленности. А под конец занятий мы посетили Бакинский Завод Высоковольтного Оборудования (БЗВО), который обнаружился в самом конце улицы Ага Нейматулла.
Там я впервые увидел огромные цеха, где неторопливо трудились немногочисленные работяги. Понимая, что советский человек просто обязан что-то утащить с производства («Тащи с завода каждый гвоздь – ты здесь хозяин, а не гость»), я выкрал с завода кота. Это был симпатичный черный котейко с белой грудкой. Я запихнул животное в сумку и принес домой. Дома пролетарский кот получил имя Мозамбик, разбил старинную вазу и на следующий же день был возвращен на производство для продолжения заводской карьеры.
Настало время нам изучать и Начальную военную подготовку. Класс превратился во взвод с тремя отделениями. Отставной майор Иван Беглярович бодро командовал построением перед уроком. А далее мы зубрили дальности выстрелов, устройства бомбоубежищ, порядок действий в случае ядерной атаки. Интереснее были, конечно, практические занятия. Мы, мальчишки, даже после уроков забегали в кабинет НВП, чтобы потренироваться в сборке и разборке автомата Калашникова. Иван Беглярович доставал из сейфа три АК-74 со спиленными бойками, и мы соревновались, кто быстрее разложит оружие на составные части, а затем вернет автомат в исходное положение. Как сейчас помню, что нормативом разборки были 18 секунд, а сборки – 30. Я укладывался в 10 и 18.
Иван Беглярович нас водил на стрельбище, располагавшееся неподалеку – за Монтинским парком. Стрельба из мелкокалиберной винтовки из положения лежа была целым приключением. Хотя не помню, чтобы кто-то потряс военрука своей меткостью.
И разумеется, в обязанности нашего майора входило сопровождать мальчишек на медосмотр в военкомат. Удовольствие это, конечно, было сомнительное – сперва долго ждать свою очередь в тесном дворике, а после блуждать в одних трусах по холодному коридору, переходя от врача к врачу. Стыднее всего, конечно, был кабинет, где и трусы приходилось стягивать.
Под трусами что-то уже постепенно взрослело.
Половая зрелость к нам пришла не одновременно. И если к десятому классу у большинства девчонок уже заметно налились груди, то мальчишки преимущественно еще оставались ни разу не брившимися шалопаями. Это не мешало нам с важным видом рассуждать о сексе, неизбежно путая слова, понятия, приемы. Никаких специальных книг у нас не было, а учебник «Этика и психология семейной жизни» по информативности приближался к молитвеннику. За журнал «Болгарская фотография», где на одной из иллюстраций был заметен сосок модели, предлагали аж новую жвачку «Дональд».
К тому времени уже кто-то добрался до видеомагнитофонов с заветными кассетами, но умнее и опытнее мы, конечно, не стали. Я сам первые уроки женской анатомии почерпнул из найденного в домашней библиотеке «Справочника фельдшера-красноармейца» 1928 года. Инструкция по гинекологическому осмотру в полевых условиях производила сильнейшее впечатление…