День в первом классе шел за днем. Без особого утомления мы рисовали в тетрадях палочки и крючочки. Палочки постепенно переросли в буквы. Пока серьезно писать не научились, день ото дня в тетрадках отделялся красочными бордюрами. Их я рисовал с особенным удовольствием: лодочки, елочки, орнаменты…
Но вот мы полностью изучили букварь и должны были переключиться на учебник «Родная речь». В честь этого стали торжественно готовить Праздник букваря. И если само мероприятие напрочь выпало из памяти, то подарки запомнил хорошо. У нас сложился активный родительский комитет, который старался изо всех сил. Для всего 1-го «в» решили собрать комплекты сладостей, а моя мама придумала для этих вкусняшек склеить из плотной оранжевой бумаги огромные пакеты-морковки. Сверху конус венчался «ботвой» из зеленой крепированной бумаги, которую в народе называли «сжатой».
Приняли нас и в октябрята. Весь класс был разделен на звенья-звездочки. В каждой звездочке по пять октябрят – по числу лучей. И соответственно пять было у октябрят правил, нарушать которые мы и не думали:
1) Октябрята – будущие пионеры (кто поспорит?);
2) Октябрята – прилежные ребята, любят школу, уважают старших (безусловно);
3) Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут (прямо-таки всех-всех?);
4) Октябрята – правдивые и смелые, ловкие и умелые;
5) Октябрята – дружные ребята, читают и рисуют, играют и поют, весело живут.
По многим критериям я, кажется, до сих пор октябренок.
Но в принципе, наша школьная жизнь после приема в октябрята ничуть не изменилась. Разве что у нас на форме стала красоваться октябрятская звездочка – металлический значок, в центре которого находился золотистый портрет 4-летнего кучерявого Володи Ульянова. Дизайн значка придумал автор московского памятника Гоголю, скульптор Николай Томский, срисовав маленького Ленина с фотографии, сделанной в Симбирске в 1874 году. На фото присутствовала также маленькая сестра Ленина Ольга, но ее, разумеется, из концепции выбросили. Также есть мнение, что золотистый барельеф выполнен по портрету, сделанному художником Иваном Пархоменко, а вот уже Пархоменко срисовал с фото. Кстати, помимо металлического значка в магазинах продавались пластмассовые звездочки, и вот на них была уже черно-белая репродукция портрета, сделанного Пархоменко. Каждый значок стоил, кажется, 10 копеек.
Наверно, стоит вспомнить и нашу школьную форму.
Всего за несколько лет до моего поступления в школу, в 1975 году, серые пиджак и брюки школьников заменили на более современную форму. Она стала темно-синей. И вместо пиджака ученики стали носить удобную куртку с погончиками и нагрудными карманами. На рукаве был шеврон с восходящим солнцем и открытой книгой. Пуговицы были серебристые – то ли алюминиевые, то ли оловянные. Мы знали, что если на теле (например, на руке) провести мелом, а после растереть меловой след пуговицей от школьной куртки, то будет очень похоже на синяк.
Если у советских мальчишек школьная форма менялась несколько раз (до 1962 года ученики носили гимнастерки и военные ремни), то девочкам, похоже, досталась чуть ли не гимназическая мода XIX века: темно-коричневое платье с белым воротничком, поверх надевался черный фартук. На голове завязывались банты с черными или коричневыми полупрозрачными лентами. По праздникам фартук и банты менялись на белые.
Под платье некоторым моим одноклассницам заботливые мамы надевали трикотажные брючки. Выглядело это не сильно эстетично, но зато, как говорится, «не поддувало».
Тем временем вернулась из декретного отпуска наша основная учительница Раиса Ивановна, невысокая, энергичная. С ней мы и перешли во второй класс.
Нас перевели в соседний кабинет – в торцевой части широкого коридора, от которого наш класс отделяла деревянно-стеклянная стена. Стекла были закрашены, но где-то краска была проковырена, и можно было выглядывать в коридор. Впрочем, посреди урока там ничего не происходило, а на перемене смотреть смысла не было, нужно было выходить и веселиться.
Раиса Ивановна стала обустраивать кабинет. Кто-то из активных родителей оклеил классный журнал прозрачной пленкой, другой организовал линолеум и его прибили к нашей доске. Поэтому, если у других школьников доска была традиционно-черная, то у нас она была темно-зеленая с какими-то белыми разводами внизу. Перед доской была длинная деревянная подставка – для малорослых нас. Она пригодилась и когда делали фото всего класса.
Парты в новом кабинете были все те же старинные – эрисмановские, они так же были выстроены в три колонки.
В первом классе меня пересаживали раз восемь, а во втором я был окончательно размещен на первой парте в центре. Моей соседкой справа стала девочка Лена, которая мне очень нравилась.
В классе вообще довольно быстро сложилась компания отличников. Мы сдружились, ходили друг к другу на дни рождения, менялись книжками. И дарили друг другу подарки: на мужской праздник 23 Февраля и на женский – 8 Марта.
Подарками, разумеется, занимались родители. Поэтому мама моей сопартницы – тетя Мила – совсем не удивилась, когда я подарил Ленке комбинацию. Я сам об этом узнал, кажется, последним.
Времена были невинные. На урок физкультуры мы переодевались вместе – тут же в классе. И гимнастические упражнения делали в нашем широком коридоре. Некоторое время нас водили плавать в ближайший спорткомплекс – «Трудовые резервы», где мы дружно покоряли «лягушатник», но это продолжалось недолго.
Спокойное течение уроков ежедневно прерывалось бесплатным завтраком. Буфетчица приносила в класс ведро молока и таз с ломтями свежего хлеба. Для молока полагалось носить с собой кружки. Я молоко с детства не люблю, поэтому просто с аппетитом уминал большие хрустящие горбушки.
Были и более редкие события. Например, время от времени у нас появлялась школьная медсестра Евгения Алексеевна с командой старшеклассниц. И они дружно искали в наших прическах всякую живность. Иногда находили. И тогда мамы мыли головы своим чадам едким керосином.
Когда мы научились сравнительно быстро писать, Евгения Алексеевна проводила медицинско-просветительские диктанты – о симптомах желтухи и других болезней. Я гордо нес этот диктант домой, надеясь, что родители оценят эксклюзивную информацию.
Медсестра же регулярно делала нам прививки, для этого нам велели спускаться по очереди на первый этаж и заходить в небольшой медицинский закуток. Многоразовые иголки кипятились в железных кюветах и выглядели страшновато, но у Евгении Алексеевны была легкая рука.
К концу учебного дня, то есть к четвертому уроку, нам позволялось расслабиться. Мой одноклассник Леня в такие дни нередко выходил к доске и рассказывал какие-то уморительно смешные сказки про Кащея Бессмертного, который скакал, громыхая костями. Сказки Ленька придумывал на ходу, но нам нравилось, и мы хохотали как сумасшедшие. А я в третьем классе чуть ли не целую четверть вел урок труда. Преимущественно я учил одноклассников, как из бумаги склеивать объемные макеты автомобилей. Для этого я вечера напролет рисовал дома выкройки.
После четвертого урока Раиса Ивановна между партами выстраивала нас парами и выводила из школы, где мы попадали в руки истосковавшихся родителей и бабушек. А учительница сообщала им классные новости и давала поручения.