Наша 66-я была самой обычной бакинской школой, без уклонов и специализаций. Но когда я сравниваю ее с некоторыми современными школами, а наших учителей – с современными преподавателями, мне кажется, что я учился в самой что ни на есть элитной гимназии.
Разумеется, у нас были учителя разного уровня – и горящие своей работой, и сравнительно равнодушные, но все они относились к работе добросовестно и дали нам знания, которые нередко пригождаются до сих пор.
В 4-м классе мы приступили к изучению предметов основательней, чем в младшей школе. И, как ни удивительно, одним из самых основательных и при этом одним из самых интересных уроков стало рисование. Это произошло благодаря потрясающему учителю – Моисею Григорьевичу.
Он был одним из немногих педагогов-мужчин, ветераном войны. И, кажется, ему единственному дозволялось курить в школе. Высокий, худощавый, с седыми усами, в тяжелых очках, Моисей Григорьевич прогуливался возле кабинета №24 перед уроком и задумчиво потягивал свою трубку.
Учеников интеллигентнейший Моисей Григорьевич называл «молодые люди», а отдельно взятого школьника – «молодой человек». Он был чрезвычайно дотошен в мелочах и всегда внимательно следил, чтобы каждый ученик приносил на урок полный комплект принадлежностей: акварельные краски, пузырек с водой, лоскут наждачной бумаги, папку чертежных листов формата А4, простые карандаши твердости 2М, колонковые кисточки и так далее. Причем наждачка должна была быть непременно наклеена на какую-нибудь красивую картинку. Наличие просто наждачного куска воспринималось как оскорбление и было чревато санкциями. Я обычно клеил наждачку на маленькую новогоднюю открытку. Также было очень важно правильно заточить карандаш. Острый грифель – 1 см, остальная заточенная часть – 2 см. В качестве пузырька я брал флакон-непроливайку из-под чернил.
Злостная неаккуратность вызывала гнев Моисея Григорьевича и тогда он припечатывал провинившегося самым страшным ругательством: «Суперболван!» А вот на праздниках, когда учителю-ветерану школьницы дарили цветы, Моисей Григорьевич, галантно наклонившись, целовал девочкам руки.
На первом уроке мы, как правило, рисовали карандашом эскиз (например, вазы), а на втором его раскрашивали. Схему теней Моисей Григорьевич показывал нам и на плакатах-пособиях, и на доске.
В кабинете рисования и черчения, сперва были, как и в кабинете математики, две длинные черные доски от стены до стены. По краям Моисей Григорьевич отделял поля, на которых готовил для уроков черчения в старших классах схемы всяческих пирамид, конусов и параллелепипедов. А сверху писал для коллег-педагогов: «Прошу не стирать». Негодяи-старшеклассники дотягивались до этих надписей и удаляли из надписи «-ти-».
Когда позже доски заменили на современные, свои чертежные заготовки Моисей Григорьевич делал на оборотах створок.
Нам очень нравилось рисовать, а потому на школьную олимпиаду по рисованию многие записывались с охотой. Два года подряд я занимал на ней второе место. Первое место всякий раз доставалось моей однокласснице Ане. И справедливо. Потому что я, рисуя заданный кувшин, слишком увлекался подмалевками, отчего слой краски становился слишком толстым. Мне бы, наверно, нужно было рисовать акрилом или маслом. А вот Аня раскрашивала кувшин в один мазок, в результате чего рисунок обретал необходимую для акварели воздушность.
Моисей Григорьевич был очень увлечен изобразительным искусством и много нам рассказывал о художниках и их шедеврах – русских, советских, европейских. Он коллекционировал репродукции и приносил на занятия открытки, вырезки. Много у него было больших страниц из журнала «Огонек», регулярно публиковавшего картины разных живописцев.
В специальной тетради мы тщательно записывали имена живописцев и скульпторов, названия их шедевров. Тогда я впервые узнал, как переводится слово «натюрморт» и что такое «светотень».
В 10-м классе я побывал с комсомольской делегацией в Москве. Экскурсовод в Оружейной палате, показывая на статуэтку работы Этьена Мориса Фальконе, спросила: «Какое произведение этого скульптора вы, ребята, еще знаете?»
Я быстро назвал «Медного всадника» и мысленно поблагодарил Моисея Григорьевича, рассказывавшего нам и про Фальконе, и про литейщиков, и про Гром-камень. А когда девочка из 193-й школы ответила на вопрос о Храме Вознесения Господня у Никитских Ворот (там венчался Пушкин), то экскурсовод сказала, что даже московские школьники пасуют перед подобными задачами.
Вот такие были в Баку учителя.