В нашем классе как-то не было принято давать учителям прозвища. То ли ленились, то ли просто не складывалось. Смешные переделки отчеств (Иван Беглярович – Иван Бильярдович, Елизавета Фарамазовна – Елизавета Паровозовна) тоже были не нашего авторства, да и не служили для повседневного применения. Костяшка, Антошка, Олимпийский Мишка, Джузеппе и иже с ними нам не преподавали, это все проделки других поколений. Мы, как правило, называли учителей просто по именам.
Учительницу русского языка и литературы Аллу Михайловну и ученики, и родители за глаза ласково звали «Аллушка».
Алла Михайловна взяла наш 4-й класс после многих лет работы со старшеклассниками. Позже она не раз упоминала, что это было непростое время в ее жизни, и у нас она буквально обрела новое дыхание.
В свою специальность – в русскую литературу – Алла Михайловна была влюблена чрезвычайно. И уроки, когда начинались новые темы, часто превращались во вдохновенные лекции о жизни Некрасова, Есенина, Толстого, Чернышевского, Катаева. А уж о своих любимых Пушкине и Маяковском Аллушка могла говорить часами, и лишь звонок, к сожалению, прерывал эти рассказы.
Пребывая в хорошем настроении, Алла Михайловна рассказывала нам забавные истории о своих сыновьях Мише и Саше, вспоминала о поездках в Москву:
– Стою в длинной очереди в книжном магазине. Подходит дядька и спрашивает: «За чем стоите? За Дюмой?» Отвечаю: «Ага, за ней!».
Но хорошее настроение у Аллушки было далеко не всегда, и тогда ее глаза метали молнии. Не дай бог было плохо подготовиться к уроку. Тогда все красноречие русистки и неиссякаемые запасы сарказма выливались в страстный обличительный спич. Доставалось и любимчикам. Именно любимчиков Алла Михайловна бичевала суровей других. Даже вспоминать страшно, сколько всего она сказала мне в начале 8 класса, когда я временно скатился до троек.
Но и похвалу от нее было слушать приятно. Кажется, в 5-м классе Алла Михайловна затеяла выставку поделок по мотивам сказок Пушкина. Помня собственные уроки по склеиванию коробок, я соорудил из ватмана сказочный терем, который расписал красками на манер «изба с двумя шатрами». Посередке воткнул спицу, на спицу приклеил плоского бумажного «Золотого петушка». Учительница пришла в восторг.
Как и положено советским школьникам, на уроках литературы мы регулярно писали сочинения. Как по пройденным программным произведениям, так и на свободную тему.
Свободные темы были, конечно, особенно интересны. Не помню, как формулировалось очередное задание, но в классе пятом я написал целую сказку, где в библиотеке оживали персонажи детских книг. Так расписался, что накатал не четыре обязательные страницы, а в два раза больше. Задание выполнялось дома. Я написал черновик, затем решил развить тему… Словом, к полуночи у меня уже слипались глаза, а предстояло еще выписать все набело и все те же восемь окаянных страниц, причем поршневой авторучкой, заправленной фиолетовыми чернилами. Алла Михайловна настаивала именно на такой технике.
Мама меня пожалела и помогла оформить беловик, по возможности имитируя мои косоватые буквы.
Алла Михайловна поставила мне пятерку за смысл, четверку за грамотность. И, не удержавшись, добавила:
– Не ожидала, Сапунов, что у тебя такой похабный почерк.
Как-то раз после летних каникул одной из первых тем стала «Моя любимая книга».
– О чем пишешь? – поинтересовалась Алла Михайловна у меня.
– О «Ревизоре» (летом я прочитал комедию Гоголя и навсегда в нее влюбился).
– Ну-ну, – усмехнулась Аллушка.
Это загадочное «ну-ну» я понял спустя месяц, когда мы начали проходить Гоголя, и по итогам темы мне пришлось снова писать сочинение про Городничего, Ляпкина-Тяпкина и других.
Зато сценки из «Ревизора» мы ставили прямо в классе. И я с наслаждением выучил монолог Хлестакова.
Не все произведения были нам одинаково интересны. Но учить приходилось, разумеется, все. Алла Михайловна категорически настаивала на заучивании стихов. И каждому ученику приходилось фактически сдавать зачет: в течение, скажем, месяца выучить и рассказать 12 обязательных стихотворений какого-нибудь Некрасова.
Некрасова я сейчас помню мало, а вот несколько страниц «Евгения Онегина» могу декламировать до сих пор. Я их выучил после того, как Аллушка рассказала байку про Владимира Маяковского, будто он на встрече с читателями, в ответ на упрек, дескать, все равно вы не Пушкин, принялся читать наизусть «Онегина» – строфу за строфой.
Кстати, когда мы проходили бессмертный роман Пушкина, Алла Михайловна упомянула вскользь, что онегинская строфа очень сложная, ею писать непросто. Я удивился, разложил 14 строк четырехстопного ямба на рифмические составляющие (АБАБ ВВГГ ДЕЕД ЖЖ) и принялся экспериментировать. В результате получилась небольшая поэма, посвященная моим одноклассникам. Точнее это был прогноз, что с ними станет после школы. Именно поэтому поэма называлась нестандартно – «Эпилог».
Там были, к примеру, такие строки:
Наверно, замуж выйдет рано
Цветочек, класса жизнь – Ирана.
Возможно, в девятнадцать лет.
За офицера. Или нет.
По словечкам вроде «младость», да и по прямым цитатам из «Онегина» было видно, что Пушкин оказал на меня огромное влияние. Местами приходилось и подтягиваться за рифмой. Так появлялись связки вроде «Тру-ля-ля»/«вуаля» (Тру-ля-ля – это, разумеется, персонаж Льюиса Кэролла). Но я уверен, что и сам Александр Сергеевич позволял себе ради рифмы необязательные слова. К примеру, для того, чтоб узаконить в стихе вкусное словечко «повеса», он вписал чисто техническую строку «Всевышней волею Зевеса».
Пушкиным я увлекся настолько, что как-то даже предложил Алле Михайловне читать про него небольшие лекции в начале уроков. И действительно успел рассказать одноклассникам немало интересного о детстве и юности поэта. Мои товарищи горячо поддержали эту идею, ведь чем больше я рассказывал, тем меньше было шансов, что их вызовут. А я старался рассказывать популярно, добавляя забавные подробности, как, например, Державин, прибыв в Царскосельский лицей, прежде всего спросил, «где здесь туалет?».
Но наша затея постепенно сошла на нет, потому что учебных часов было не так много.
А в старших классах я стал рьяным фанатом Владимира Высоцкого, и мы с моим товарищем Сашей, таким же страстным поклонником Владимира Семеновича, устроили на уроке «вечер поэзии Высоцкого». Прочитали наизусть популярные и малоизвестные стихи (я их списал из редчайшей книги «Нерв», попавшей мне буквально на два дня).
Стихотворение «На стол колоду, господа», рассказывающее о гусарской ссоре, я разложил на два голоса и срежиссировал. При этом сам читал эмоциональный монолог проигравшегося гусара, а Саша произносил лишь рефрен:
«А в это время Бонапарт,
А в это время Бонапарт
Переходил границу».
Когда он продекламировал припев третий раз, класс хохотал как сумасшедший. Это был успех.
А Алла Михайловна сказала, что очень непросто прочитать (а не спеть) одно из самых известных стихотворений Высоцкого «Лирическая» («Здесь лапы у елей дрожат навесу, Здесь птицы щебечут тревожно…»). Нам это удалось.
Именно Алла Михайловна рассказала в 10 классе о публикации самого большого прозаического произведения Владимира Высоцкого – «Роман о девочках». Она много читала сама и нас приобщала к современной литературе: Приставкин, Гранин, Булгаков… Я помню, как Аллушка принесла на урок номер журнала «Юность» и мы, ухохатываясь, читали по лицам сказку Леонида Филатова «Про Федота-стрельца».
На уроках русского языка мы проходили суровейшую практику изучения десятков орфограмм. Но именно тогда я намертво запомнил, что вводные слова и деепричастные обороты выделяются запятыми, когда писать «-тся», а когда «-ться», что «не» с глаголами пишется отдельно (орфограмма №7), а также другие премудрости.
Алла Михайловна следила за правильностью речи. Очень не любила глагол «является» («Откуда является?!») и смеялась над теми, кто вместо «е» произносил «э»: «Когда Сэда смотрит в зэркало, у нее болит сэрдцэ!»
…Что и говорить, наибольшую часть грамотности я приобрел в школе на уроках Аллы Михайловны, а вовсе не за пять курсов филологического факультета.
Алла Михайловна очень гордилась, что ее день рождения 19 октября – главная лицейская дата, которой Пушкин посвятил столько стихов. А жила Алла Михайловна на монтинской улице Маяковского.
– А как же? – улыбалась Аллушка.
Прошло много лет. Кто-то прислал мне через соцсеть фотографию надгробия Аллы Михайловны на московском кладбище. На нем была написана совсем другая дата рождения…
Но все равно 19 октября навсегда останется днем памяти моей любимой учительницы, с которой я иногда мысленно беседую.