«Весь мусор с Монтина собрали в этом классе!» – этот комментарий учительницы физики Таисии Александровны слышали разные поколения старшеклассников нашей школы. Были и другие мощные пассажи: «Понарожали под забором и подкинули нам, что б из вас людей сделали», «Кретины проходили мимо школы, увидели здание и подумали: “Зайдем посмотрим, че тут делают”».
Да, насколько сильным Таисия Александровна была преподавателем, настолько непростым она была человеком. И ее уроков некоторые боялись до судорог. Приличную отметку получить у Таисии Александровны было крайне нелегко. Она, конечно, ради статистики могла добавить балл, но при этом приговаривала: «Три пишем, два – в уме».
Слова «выродки», «ублюдки» на занятиях звучали регулярно. Если в чем-то ошибался отличник, учительница физики вздыхала: «В этом классе и хорошие дураками стали»…
А в хорошем настроении Таисия Александровна показывала нам замечательные опыты, при помощи лаборантки Наты устанавливая на длинном столе приборы.
Как ни странно, местами физика мне нравилась. И в конце восьмого класса меня даже хотели перевести в физматшколу. Но я остался в родной 66-й.
Суровым можно было бы назвать и преподавателя труда Юрия Михайловича. У него занимались, разумеется, только мальчишки. Наши одноклассницы на домоводстве шили и пекли свои девчачьи уроки. А мы работали сперва в столярной мастерской (учились орудовать рубанком и киянкой), затем в слесарной (из проволоки и кусочка жести изготавливали простейшие вертолеты и запускали пропеллеры в школьном дворе). Наконец мы перешли в цех, где нашими инструментами стали штангенциркули и токарные станки. Теорию мы учили в отдельном кабинете, заставленном моделями двигателя внутреннего сгорания и других механизмов. Пацаны, разумеется, были непоседливыми. И тогда Юрий Михайлович мог прихватить озорника за ухо и наградить его самой страшной своей характеристикой: «А идИот (ударение почему-то на втором «и»), а ишачок ты двухногий!».
В гневе бакинский говор Юрия Михайловича особенно усиливался. Так же колоритно разговаривал и наш не очень спортивный физрук Евгений Васильевич. Когда что-то шло не так, он начинал командовать с бессмертной фразы: «Я ни поооонял!..» Дальше все приходили в чувство, строились, или переодевались, или забирались на канат.
На последнем звонке в 10-м классе я написал песню на мотив «Замыкая круг» Криса Кельми. Там был куплет и про учителя физкультуры:
А Евгений наш Василич
Нам приказывал осилить
Километра три хотя б за час.
Может, скажет он сегодня
нам: «Ребята, я нипооонял!
Как же будем жить мы здесь без вас?!»
Пел хором весь класс, но реплику Евгения Васильевича произносил мой друг Фуад, блестяще копируя интонацию физрука.
Нам преподавали многие замечательные педагоги. Некоторые, хоть и проработали в нашей школе недолго, оставили в памяти большой след. Так, учитель биологии Галина Александровна лишь год вела у нас ботанику. Но я навсегда запомнил, как прониклись тычинками, пестиками и вакуолями даже отъявленные троечники и прогульщики. Фотографий Галины Александровны у меня не сохранилось, но в памяти она отложилась почему-то похожей на певицу Валентину Толкунову, напевающую ласковую песню.
Учительница географии Валида Ахмедовна была какой угодно, только не ласковой. Но при этом она была истинным воплощением Юрия Сенкевича в монтинской школе. Потрясающие истории про Руаля Амундсена, Роберта Скотта, Фернана Магеллана и других путешественников перемежались с завораживающими рассказами о пигмеях и масаях, о комодских варанах и жутких пираньях, о загадках джунглей и пустынь. У нас в школе не было ни видеомагнитофонов, ни проекторов, ни тем более компьютеров, но Валида Ахмедовна умела разбудить наше воображение. И мы все как один мечтали отправиться в какую-нибудь далекую экспедицию.
Девять из десяти моих школьных лет нашей 66-й руководил Альберт Аркадьевич. Первые его выпускники вспоминают, как на последнем звонке в 1980 году молодой директор сказал, что провожает их в последний путь.
Альберт Аркадьевич реально болел школой, вникая в подробности, стараясь улучшить быт нашего старого учебного заведения. При этом он внимательно следил за дисциплиной, патрулировал первый этаж, и нередко можно было услышать, как его раскатистый баритон припечатывает очередного хулигана.
Хулиганы Альберта Аркадьевича боялись, остальные побаивались, но очень уважали. Его имя постепенно сократилось до нежного «Абулик».
После того, как мы вступили в комсомол, мы переоделись в форму старшеклассников – с пиджаками вместо курток. Директор категорически настаивал, чтобы все парни носили галстуки. Если кто-то случайно являлся на занятия без галстука, с пустым воротником, Альберт вел его к себе в кабинет и вручал галстук из собственной коллекции. А коллекция была, вероятно, из буйно-стиляжьих 1960-х – все галстуки широченные, пестрые, истошно кричащих расцветок. Так что, кто хотел избежать этого винтажа, заботился о галстуке заранее. Я, например, носил черный регат морского офицера.
В старших классах Альберт Аркадьевич преподавал нам обществоведение. Уроки проходили спокойно. Вероятно, на них наш суровый директор отдыхал душой.
Благодаря Альберту Аркадьевичу, после того как умер мой отец, школа не раз помогала нам материально. Нужно было лишь, чтобы мама принесла чек, удостоверяющий целевую трату. Так, однажды, помню, мне купили красивый свитер – тоже за счет школы.
Кабинет у Абулика был крошечный. Вместе с приемной он был равен по площади половине обычного класса. Над директорским кабинетом был лингафонный класс, где с трудом помещались 18 человек. Если группу балбесов вызывали к директору на ковер, в кабинете помещались лишь человека три, четвертый оставался в приемной. Поэтому Альберт Аркадьевич предпочитал отчитывать сорванцов в коридоре.
…Когда в 1990-е в школе появилась новая директорша – сестра какого-то министра, она захватила себе под кабинет самую большую классную комнату, где прежде учились первоклашки. А соседний класс – отвела под приемную.